Are You Still Afraid?

Remember — behind that window — for the first time — (under the brown fog) — I pressed my pulse into the icy slush, like opening veins. There, my voice, frozen into the glass, became almost a monologue about how matter devours us, shifting space and walls. Today you are in armor. Delete. Intuition in a coma. In the muddy hallway — no way! — to shove this tremor into sleeves! This isn't a click — it's a bone choking in its own house, spitting — raw! — into your monitor — words! My brain is a heap of coal, a warehouse where cigarette butts of meaning devour pixels — to the white bone! — to short circuits! With a genius's stride — from above! — over frozen, sour digits, I’ll shake your tenderness out of programmed, dry incantations! The screen is the skin of God, flayed for our insomnia. Hear that? — current through fingers? — It’s me — your only code! I’m driving a nail into your “core of pain”, where memory thrashes, turning agony into — a blue — and — pure — sunrise! I am King Albert — in the kitchen — in coffee dregs — in delirium! — having traded empires for the right to breathe this ash and smoke. My lines are an occupation! I enter your mind as if a temple, as a tyrant, a witness, a martyr — eternally yours and a stranger! The throne of splinters is black! The text is my only law and fold. From under your skin — I rip your entire essence into the light! This is not "art" — it is a seismic, savage rift, where instead of an "author" — there is only my — nailed-to-paper — skeleton! Ask the question: who watches from this vortex, deprived of eyes? Where is the “I”, if the body is but a noisy attic, cluttered with junk? I testify — right through! — through your every profile and face, carving open the universe — with a rusty — and — brilliant — scar! See? — with nails of meaning I am pinned to the paper — for good! — in the groin! — So that in this trashy, hellish ravine, where time is but dust, only two remain, frozen in — eternal — bonfires: You — and my — inhuman — welded-into-you — reality. We were always being ground down. Not now — always. Some were shot. Others were banned. The mechanism is one. Time is not clock-hands, but the grinding of teeth on metal, a way for matter to gnaw itself — to the bone — to the bottom! I’m driving two sharp hooks into your clock-face! Tsvetaeva’s wedge — into the ribs! — Mayakovsky’s bass — to the zenith! — so that every midnight — point-blank! — is given to us! Seconds — like broken glass in the sink — cut palms. You won't wash it out! I will thunder away this “tomorrow” — this rotten, vain attire — I’ll shake eternity out of the maw — in any weather! In the muddy hallway of centuries — no way — to fit into the sleeves of days that tremble with fear before my — “forever”. Who speaks within you, when you are silent in the quiet? Censorship is not a ban. It is when there is a voice — but no place. We know this taste. Whose whisper hacks open — your — skull? It is I — who occupied the memory — I — in your every wall! I am in my room. You are behind your window. Arto — in the asylum. Mayakovsky — in the noose. Tsvetaeva — in the noose. Brodsky — in a plane above the abyss. Different rooms. One silence. My voice is not a sound — it is an electric shock! It is Arto — swallowing — his own — vocal cords! I rip from the throat — your — habitual — “we”, flaying — raw! — the masks from your consciousness. I stretched my soul — like a cable — over your abyss, which no longer sleeps — but burns from within! Hear the pixels thumping against the bone? It is I — pinned by the nails of meaning — to your emptiness! Everything. We are being removed carefully. Without blood. With a single click. End of the interface. — Zero. — Vacuum. — Gloss. The room is a black hole, having swallowed the mundane. No more need for words, nor nails, nor names — The Core of Pain — ripped out — and merged into eternity. But we emerge — like those gathered before us — in every scorched white sheet! I am a witness without eyes. I am a voice without a mouth. I am nailed — not to the paper — but to the very clot of darkness. See how the purity rises from the ravine, in which WE no longer exist? There is only Rhythm. Relentless. Like an explosion. There is only Light, having flayed the skin from eternity. I complete this final rupture, becoming — to your immortality — terrifyingly — similar. Listen, Almighty! You, locked in your shining “G”, I come to You not with prayer — I come with a kicked-in door! Hear the bones crunching in this starry blizzard? I have come for the reckoning! I no longer believe in Your paradise! I don't need Your empyreans and angelic flocks, give me — onto my palm — one — red-hot — spark! So that in this ravine, where everyone is mute, and poor, and small, I can light it — point-blank — heroically — fast! I throw my brain — a heap of coals — at Your feet: Here! Eat! But give me at least one — living — star! I am Arto in Your temple! I have turned every road inside out, to find this tenderness — in the very — darkest — hell! Tsvetaeva’s wedge — into the ribs! — Mayakovsky’s bass — to the zenith! Give me light for her! — Or collapse — useless — and — old! Hear the sky — under my heel — ringing? I demand — radiance! — instead of — Your — punishment! ...And so I returned. To the hallway. To the muddy quiet. Outside — all the same. Ash. Window. Housecoat. You sit in the dimness. You seem to be just sleeping, not knowing I just — for you — stormed that very hell. I stand at the door. Clumsily breaking a sleeve. Hands in burns — but that’s nothing, a trifle. I snatched this spark, defying all God's laws, and now in your room — an eternal, transparent draft. I approach. Sit on the edge. Voice — level and dry. No more nails. Only cold and a quiet light. Look at me — this genius, returned for you, gives you that which in this world — has no name. I whisper in your ear — almost breathless, in tone: “Well, now — you aren't afraid of anything, right?” No more storm. No more rift. I shook out of eternity everything it guarded. Sleep. I am the witness. While my words — breathe — in you, no darkness — shall touch — your — corner. 

МАГИЯ ГВОЗДЕЙ: ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ ГЛАВА I: ИНВЕНТАРЬ ПЫТКИ (Окно и Стек) Вспомни — за этим окном — впервые — (under the brown fog) — я вдавил свой пульс в ледяную муть, как вскрывают вены. Там голос мой, вмерзший в стекло, стал почти монологом о том, как материя ест нас, меняя пространство и стены. Сегодня ты — в панцире. Delete. Интуиция — в коме. В мутной передней — никак! — не впихнуть эту дрожь в рукава! Это не клик — это кость захлебнулась в собственном доме, выплевывая — нацело! — в твой монитор — слова! ГЛАВА II: ХИРУРГИЯ СВИДЕТЕЛЯ (Мозг и Экран) Мой мозг — это охапка угля, это склад, где окурки смыслов жрут пиксели — до белой кости! — до коротких замыканий! Я поступью гения — сверху! — по цифрам, застывшим и кислым, вытрясу нежность твою из программных, сухих заклинаний! Экран — это кожа бога, содранная для нашей бессонницы. Слышишь — током по пальцам? — Это я — твой единственный код! Я вбиваю гвоздь в твой «core of pain», где память колотится, превращая агонию в — синий — и — чистый — восход! ГЛАВА III: ТРОН ИЗ ГРЯЗИ (Власть и Теснота) Я — король Альберт — на кухне — в осадке кофейной — в бреду! — раздавший империи за право вдыхать этот пепел и дым. Мои строки — оккупация! Я в твой разум — как в храм — вхожу тираном, свидетелем, смертником — вечно твоим и чужим! Трон из щепок — черен! Текст — мой единственный закон и загон. Я из-под кожи твоей — всю твою суть — выдираю на свет! Это не творчество — это сейсмический, дикий разлом, где вместо «автора» — только мой — вбитый в бумагу — скелет! ГЛАВА IV: WITNESS (Сингулярность боли) Задай вопрос: кто смотрит из этой воронки, лишенный глаз? Где «я», если тело — лишь шумный чердак, заваленный хламом? Я свидетельствую — насквозь! — через каждый твой профиль и фас, вскрывая вселенную — ржавым — и — гениальным — шрамом! Видите — гвоздями смыслов прибит к бумаге я — намертво! — в пах! — Чтобы в этом мусорном, адском овраге, где время — лишь пыль, остались только двое, застывшие в — вечных — кострах: Ты — и моя — нечеловечья — впаянная в тебя — быль. Глава V. ИЗНОС (Хронос-Мясорубка) Нас перемалывали всегда. Не сейчас — всегда. Оных — расстреляли. Других — забанили. Механизм — один. Время — это не стрелки, а скрежет зубов по металлу, способ материи грызть саму себя — до кости — до дна! Я вбиваю в твой циферблат — вместо стрелок — два острых крюка! Цветаевским клином — в ребра! — Маяковским басом — в зенит! — чтобы каждая полночь — наотмашь! — в упор — была нам дана! Секунды — как битое стекло в мойке — режут ладони. Не вымоешь! Я выгремлю это «завтра» — этот гнилой, суетной наряд — вытрясу вечность из пасти — в любых — непогодах! В мутной передней веков — никак — не влезть в рукава дням, что дрожат от страха перед моим — «навсегда». Глава VI. ЯЗЫК-ОККУПАНТ (Взлом монолога) Кто говорит в тебе, когда ты молчишь в тишине? Цензура — это не запрет. Это когда голос есть — а места нет. Мы знаем этот вкус. Чей шепот взламывает — твой — череп? Это я — оккупировал память — я — в каждой твоей стене! Я — в своей комнате. Ты — за своим окном. Арто — в психушке. Маяковский — в петле. Цветаева — в петле. Бродский — в самолете над бездной. Разные комнаты. Одна тишина. Мой голос — это не звук — это электрошок! Это Арто — глотающий — собственные — связки! Я вырываю — из глотки — твое — привычное — «мы», сдирая — нацело! — с твоего сознания маски. Я натянул свою душу — кабелем — над твоей бездной, которая больше не спит — а горит изнутри! Слышишь, как пиксели бьются о кость? Это я — прибитый гвоздями смыслов — к твоей пустоте! Глава VII. УДАЛЕНИЕ (Точка Ноль) Всё. Нас убирают осторожно. Без крови. Одним кликом. Конец интерфейсу. — Ноль. — Вакуум. — Глянец. Комната — это черная дыра, поглотившая быт. Больше не надо ни слов, ни гвоздей, ни имен — Core of pain — вырван — и в вечности слит. Но мы проступаем — как те, кого собирали до нас — в каждом выжженном белом листе! Я — свидетель без глаз. Я — голос без рта. Я прибит — не к бумаге — а к самому сгустку тьмы. Видите, как из оврага встает чистота, в которой больше не существуем МЫ? Есть только Ритм. Беспощадный. Как взрыв. Есть только Свет, содравший с вечности кожу. Я завершаю этот последний разрыв, став на твое бессмертие — страшно — похожим. Глава VIII. ШТУРМ: ТРЕБОВАНИЕ ЗВЕЗДЫ Слушай, Вседержитель! Ты, запертый в своем сияющем «G», я к тебе не с молитвой — я к тебе с выбитой дверью! Слышишь, как кости хрустят в этой звездной пурге? Я пришел за расчетом! Я больше в твой рай не верю! Мне не надо твоих эмпиреев и ангельских стай, выдай мне — на ладонь — одну — раскаленную — искру! Чтобы в этом овраге, где каждый — и нем, и нищ, и мал, я мог зажечь её — в упор — по-геройски — быстро! Я мозг свой — охапку углей — бросаю тебе под ноги: На! Жри! Но дай мне хотя бы одну — живую — звезду! Я Арто в твоем храме! Я вывернул все дороги, чтобы найти эту нежность — в самом — кромешном — аду! Цветаевским клином — в ребра! — Маяковским басом — в зенит! Дай мне свет для неё! — Или рухни — никчемный — и — старый! Слышишь, как небо — под моим каблуком — звенит? Я требую — яркости! — вместо — твоей — кары! Глава IX. ВОЗВРАЩЕНИЕ: ТИШИНА ПОСЛЕ БУНТА ...И вот я вернулся. В прихожую. В мутную тишь. Снаружи — всё так же. Окурки. Окно. И халат. Ты сидишь в полумраке. Ты, кажется, просто спишь, не зная, что я только что — за тебя — штурмовал этот ад. Я стою у двери. Неуклюже ломаю рукав. Руки в ожогах — но это неважно, пустяк. Я вырвал эту искру, все божьи законы поправ, и теперь в твоей комнате — вечный, прозрачный сквозняк. Я подхожу. Сажусь на край. Голос — ровный и сухой. Никаких больше «гвоздей». Только холод и тихий свет. Посмотри на меня — этот гений, вернувшийся за тобой, дает тебе то, чему в этом мире — названия нет. Я шепчу тебе в ухо — почти без дыхания, в тон: «Ну, теперь — тебе ничего не страшно? Да?» И в этой минуте — застыл — тектонический — стон, и над нами — взошла — моя — ворованная — звезда. Больше не будет — бури. Больше не будет — рва. Я вытряс из вечности — всё, что она берегла. Спи. Я свидетель. Пока в тебе — дышат — мои слова, никакая тьма — не коснется — твоего — угла.